Что могут сделать с этим памятником, прежде всего, социалистического, счастливого детства буржуи - этот лужковский недобитый фаворит-олигарх Евтушенков? Конечно, сделают дорогущий комплект бутиков для детишек элиты - поэтому прощание с уникальным, аутентичным интерьером, а равно как и с ассортиментом (напомню, что здесь покупали игрушки детям ВСЕГО Союза, а не одним москвичам, потому и очереди стояли - цены позволяли покупать всё и всем), увы, своевременно. Оставляя внешний вид, выедать внутренности - таков стиль "реконструкторов" эпохи регресса. Со страной произошло то же самое.

И здесь ни шагу без ГУЛАГа! Неплохой лозунг? Самый актуальный – потому что вся разросшаяся за годы буржуйского грабежа и дележа СССР, чиновничья братия не просто может, а обязана теперь отработать награбленное. Так как прожранное, прогулянное да проиобанное ими в куршевелях да на виллах Абрамовичей - вернуть не представляется возможным. Какие у вас есть либеральные механизмы компенсации, господа соседи по Национальной Ассамблее? Ну, если кто-то попытается откупиться – мы поговорим и об этом. Однако подлинным, публичным и адекватным вине искуплением всех многолетних преступлений чинуш и буржуазных элементов – будет именно физический труд по восстановлению ими распроданной на металлолом индустрии и всего прочего (о чём эти сволочи, несомненно, расскажут нам на допросах).

http://forum-msk.org/material/politic/8156934.html

Самое важное из того, что произошло – реабилитация реальности. В эпоху постмодернизма телекартинка была важнее самой реальности, упаковка - содержимого,  имидж - человека. Инструменты манипуляции: брендинг, реклама, пиар создавали и внедряли в сознание людей мифы о реальности, которые были важнее правды о ней. Правда вообще стала не модной, считалось, что она никому не нужна, что это почти опасный атавизм.

Постмодерн, объявив относительным и иллюзорным сами понятия «правда», «объективная реальность», сделал бессмысленным любое стремление к социальным переменам. Было принято считать - пытаясь изменить реальность, мы меняем лишь свои собственные иллюзорные представления о ней. А любые попытки изменить ситуацию воспринимались как бессмысленные и способные ее только ухудшить.

но самое главное – лёд. какой-то он ржавый. вижу, как всё вплоть до набережной загорожено для меня этим льдом цвета руды – я или порежусь, или вынужден буду вылезти на лёд, а голым это делать в центре Столицы не пристало. моё движение и время в этот момент очень замедлились – и я наблюдаю лёжа уже в Тебе-реке, но не переплывая к набережной от своего притока, как спешат сутулые троллейбусы, как приходят госслужащие в жёлтые здания с колоннами. и самое главное – ощущаю дыханием свежесть снега. а лёд, который заполонил всё пространство вплоть до Манежной, местами подтаял – и прекрасно отражает небо с облаками, лучше тёмной воды отражает своей наснЕженной белой основой. ржавые листья железа, тоже принесённые течением сюда из индустриального устья, откуда я плыл, - вмёрзли в лёд и сами по себе кажутся знамением времени, их шевелит ветер, навевающий уже весну. на некоторых железяках выбиты номера квартир – это унесённые течением деревенские почтовые ящики, их люки стучат, будто клювами, от ветра.

всё это наблюдая я проплываю центр и вылезаю на на правую по течению тёплую набережную у незнакомого длинного здания – целиком сделанного из зелёного стекла. мне тут надо заглянуть в однокомнатную ячейку, оставленную для переговоров – дом так устроен, что вход в каждую его квартиру есть прямо с улицы, по стеклянным же, зелёным (точно ледяным) блокам можно подняться. но там стоит многосемейный гомон и уже довольно жарко, а у меня мало времени – тут я оглядываюсь с возвышения стеклянного на центр и вижу там очень красивые белые здания, словно колокольню Ивана Великого сделали небоскрёбом, и блеск купола его – не золотой, а голубой, настолько в обновлённом виде он отражает небо и белые летние облака в нём. понимаю, что обретённая в воде лёгкость позволит мне сейчас при тёплых дуновениях ветра подлететь к вершине колокольни и, наконец, прочитать кольцевое послание золотых букв – смело ступаю со стеклянного блока, и пытаюсь парусом рук улавливать ветер, он сперва тащит почти по воде (как раз в том месте Тебя-реки, где Отводной канал впадает в районе Павелецкой – впадает именно так,  и под тем углом, как я видел Манежную), но над мостами поднимает, и уже выше шпиля высотки на Котельнической несёт к Кремлю, который на месте, но почему-то прячется в сером облаке, а оно тянется от гостиницы «Украина» - прямо оттуда же, откуда я плыл, это заводы так чадят, наверное…

понимаю, что только поцеловав в правую кормящую грудь женщину-статую, держащую щит-герб на высотке, я выпрошу себе встречу в Столице со своей единственной девочкой. но ветер не даёт задержаться, у стен он дует сильнее, вздымает: даже максимально опрокинувшись вниз головой, словно для ныряния ласточкой, я только рукой едва коснулся центрального пробора волнистых волос огромной металлической советской женщины, склонившей голову по-доброму навстречу Замоскворечью. средневековое, древнее что-то есть в этой паре, но и что-то сильное, новейшее, стальное. сильный ветер так уложил складками античную одежду-тунику научной сотрудницы, что маленькие груди и пупок явственно выступили под тканью. но дотянуться до груди, которая больше и которую облегающие складки почти обнажили – никак не могу, южный ветер уносит. мужчина с пятидесятническим зачёсом, в широком поясе монтажника-высотника кажется моложе женщины, научной сотрудницы и кормилицы всех поколений, включая наше, восьмидесятых. монтажник грустен, обижен на нас, ему уже тяжело держать и свиток левой рукой, и правой – гербовое послание строителей с серпом и молотом под маленькой звездой. продувающий меня к Кремлю ветер может сдуть этот щит на головы прохожим-потомкам, и тогда, наконец, освобождённый от обязанностей монтажник-высотник  приласкает столько десятилетий соблазнявшую его почти не скрытой наготой женщину…